Анджей Сапковский 
В воронке от бомбы

Антология фантастики – 2021

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65896757
«Время жестоких снов»: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»; Харьков; 2020
ISBN 978-617-12-8483-8
Аннотация

Ступая на Остров жестоких снов, будь осторожен, всадник. Ты можешь не вернуться назад. Здесь время течет иначе. Тут Ангел скрывает в белых перьях крыльев душу злобного и жестокого диббука. Милый ребенок способен поменяться телом с демоном, забрав всю его мощь и разрушительную силу. А смерть – не зло, а Великая Избавительница, что наделяет даром исцеления. Но помни, всадник: на Острове жестоких снов все имеет свою цену. Здесь царят видения, поймавшие в тенета не один разум, затянувшие все своей паутиной. И ступивший сюда не узнает, закончится ли для него когда-нибудь время жестоких снов.

Владимир Аренев
Время жестоких снов

© Andrzej Sapkowski. “W leju po bombie”, 1993
© DepositPhotos.com / grandfailure, обложка, 2021
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»,
издание на русском языке и художественное оформление, 2021

* * *

От составителя

Эта книга, дорогой читатель, – о надежде. Вопреки мрачному названию, рассказы в нашей антологии посвящены тому свету в конце тоннеля, которого нам всем в эти непростые времена так не хватает.
«Время жестоких снов» – это двенадцать рассказов и повестей от авторов из Великобритании, Молдовы, Польши, России и Украины. Почти все они написаны специально для нашей антологии или же впервые переведены с других языков для нее.
Постоянные читатели нашей серии уже знают, что Терри Пратчетт сочинял истории не только о Плоском мире, и «Последняя награда» – еще одно тому подтверждение. Хотя этот рассказ написан в 1988 году, он не устарел и по сей день. Как не устарел и рассказ Анджея Сапковского «В воронке от бомбы». В 1993 году он получил самую престижную премию польских любителей фантастики – награду имени Януша Зайделя, и совершенно заслуженно. Прошло почти тридцать лет, и сейчас его прочтение у нашего читателя будет вызывать совсем другие, вряд ли заложенные Сапковским ассоциации…
О прошлом и его влиянии на настоящее повествуют также «Окно Мышеграда» Анны Каньтох, «Привет, старик!» Марии Галиной и «Тяжелый металл» Якуба Новака. Если Каньтох и Галину наши читатели уже хорошо знают, то Новак – автор для них не знакомый. Этот люблинский писатель знаменит в первую очередь своей малой формой: его рассказы и повести входят в сборник «Амнезиак», многие из них номинировались на жанровые награды, и практически каждый текст Новака становится событием в польской фантастике. «Тяжелый металл» – история-перевертыш, финал которой оставляет читателю выбор для интерпретации (и вынуждает внимательно перечитать отдельные страницы).
Зыбкую грань между реальностью и вымышленным миром исследует в «Острове жестоких снов» Марта Кладзь-Коцот. Здесь она возвращает фэнтези ту самую магию, которая кроется не в механическом повторении формул, но в смыслах слов. Филолог по образованию, Кладзь-Коцот исследует творчество Лема и Толкина, в прозе же идет по стопам Ле Гуин, Геймана и Борхеса; и надеюсь, это не последнее наше знакомство с ее рассказами.
Две большие повести антологии принадлежат молдавской писательнице и переводчице Наталии Осояну и польскому автору Яцеку Врубелю. «Великая Избавительница» Осояну написана задолго до зимы 2020-го, но так уж получилось, что тематически она перекликается с основной темой этого года – эпидемией. Впрочем, как это обычно у Осояну и бывает, события разворачиваются в неожиданном, экзотическом мире, где и заразы, и лекари вовсе не такие, к каким мы привыкли. Врубель же, напротив, весьма традиционен, и мир, в котором действует его Мастер Хаксерлин, узнаваем, но это веселая приключенческая проза с двойным дном и мудрым прищуром.
Сергей Легеза в «Чуде с бомбардой» вновь возвращает нас во времена ландскнехтов и чудес в жестоком мире позднего Средневековья, а Анна Бжезинская рассказывает еще одну историю о Вильжинской долине и Бабусе Ягодке.
Что до Алексея Караваева, то его «Случай со страусами» – действительно особый случай. Алексей многие годы занимается исследованием истории советской фантастики, выпустил два солидных тома о том, как ее издавали в журналах и отдельных книжных сериях; он же – давний и отчаянный любитель палеонтологии. Две эти страсти нашли отображение в рассказе, написанном в жанре этаких историй-случаев, а личный опыт экспедиций сделал его повествование живым и харизматичным.
Но довольно слов – в путешествие, дорогой читатель! И пусть эти рассказы подарят вам немного добра и надежды!

Анджей Сапковский. В воронке от бомбы

От автора  
Рассказ «В воронке от бомбы» был написан для антологии. Антология, увы, на свет божий не явилась. Но как все было  — расскажу. 
Примерно в канун февраля Anno Domini 1992 почтальон принес мне письмо от Рафала А. Земкевича, известного писателя и политика, а вскоре после этого я получил и второе письмо, от Яцека Ингльота, известного писателя и критика. Содержание писем было схожим. Окружающий нас мир мерзостен, продажен и болен,  — писали известные,  — это не мир, а один огромный дурдом. Реальность,  — писали известные,  — стонет, а должна была  — после смены политического строя  — петь сладко, будто полевая птаха, шептать, словно горный ручеек. Наша обязанность как авторов,  — писали известные,  — реагировать. Дал пример нам Бонапартий …Прошу прощения, дал пример нам Януш А. Зайдель. Зайдель протестовал, боролся, призывал, иронизировал и давил  —известно кого: ancien régime. Хотя режим уже будто бы и нов,  — писали известные,  — но до сих пор есть против чего протестовать, до сих пор есть кого призывать, до сих пор есть над чем иронизировать. А значит  — за работу, литераторы,  —за перо, вперед, на Соплицы, составляем и издаем антологию. Зайделевскую антологию. 
Я подошел к делу серьезно, хотя  — между нами говоря  — к мерзости окружающего мира успел привыкнуть, от реальности, кроме стонов, не ожидал ничего, иллюзий же никогда не питал, оттого и не познал боли потерь. Но что ж, антология так антология, порядочный автор антологий не минует и не презирает, а я точно пребывал тогда среди отстающих, не было ни одного моего рассказа в «Черной мессе», очередной составленной в 1991 году антологии Войтека Седенько. Кстати сказать, это я придумал название «Черная месса», и я был идейным вдохновителем этой «антиклерикальной» антологии. «Ха,  — подумал я,  — на этот раз не сдамся». Я взялся за дело и написал рассказ в определенные Земкевичем и Ингльотом сроки. Другие тоже написали. Для оценки и верификации того, подходят ли рассказы для антологии, была собрана специальная комиссия. Нынче я бы сказал: люстрационная. После отсеивания осталось … два рассказа. Два: «В воронке от бомбы» вашего покорного и «Хорошо в долине» Рафала Земкевича. А только из двух рассказов, как вы понимаете, антологию составить невозможно. 
Планируемая антология предполагала авторские предуведомления к рассказам, объясняющие то и се. И рассказ «В воронке …» тоже был снабжен таким вступлением. Прикладываю его тут in extenso. 
Наши фантастические антологии выработали уже две традиции. Во-первых, это написание рассказов в антологию в условиях Большого Пардубицкого : то есть флаг вверх  — и «ур-ра!», мчатся кони из загона. Самые быстрые занимают литерные места и получают титул «главного творца польской НФ». Остальные отстают в гонке или занимают места вне первого эшелона. Этим последним остается только копить силы для убийственных рецензий. 
Вторая традиция  — предварение рассказов авторским комментарием: автор объясняет, откуда у него такие идеи, что он хотел сказать, делает разные признания. Порой автор добавляет к рассказу эпиграф. Эпиграф должен убедить всех, что автор не только пишет, но порой и читает, причем умные книги, откуда и черпает свои эпиграфы. 
Поэтому пусть и мне будет позволено снабдить рассказ комментарием, да и еще куда как длинным. 
Давным-давно, когда я был молодым и небывало красивым брюнетом, вышла и наделала шуму книга Леопольда Тырманда, носившая название «Злой». И это не был  — хотя казалось бы!  — рассказ о том, как святой Агнешке явился Люцифер, или о том, как баба черта обдурила. Впрочем, всем ведь известно, о чем был «Злой», несмотря на тот факт, что довольно долгое время никто и не думал переиздавать бестселлер, поскольку автор, по мнению определенных людей, оказался еще хуже. 
Но речь пойдет не о книге Тырманда, но о предисловии к ней, напечатанном на суперобложке. Суперобложка моего издания «Злого», увы, подверглась жестокому влиянию времени и персон, которые эту книгу читали. Но я помню один фрагмент предисловия. Критик, чью фамилию милостиво удалил из моей памяти склероз, написал примерно так: «Варшава из “Злого” не существует и не существовала никогда, подобно тому, как не существовал Лондон из “Трехгрошовой оперы”». Toutes proportions gardées, нижеследующим я уведомляю, что город Сувалки и его  — в широком смысле  — окрестности, описанные в рассказе «В воронке от бомбы», не существовали никогда, подобно тому, как не существовал Лондон из «Трехгрошовой оперы». 
Это вступление к рассказу написано исключительно потому, что не годилось тут использовать эпиграф к «Королю Убю» , ведь эпиграф к «Королю Убю» настолько известен, что нет смысла похваляться его знанием. 
В то же время автор заявляет, что сходство со всем и ни с чем, что может следовать из рассказа, есть не чем иным, как случайностью и проистекает из того и сего. На вопрос: «Зачем все так?»  — автор отвечает: «Чтобы было веселее». 
Рассказ «В воронке от бомбы» вышел в 1993 году, в апрельском номере «Феникса». В 1994 году на «Полконе» в Люблине я был за него награжден «Зайделем». Так часто называют среди фанатов статуэтку, ежегодную награду имени Януша А. Зайделя. 
«В воронке от бомбы»  — единственный мой рассказ, о котором со всей определенностью можно сказать, что это не фэнтези. И поэтому благодаря «Воронке» я могу с гордо поднятой головой говорить о себе: «автор научной фантастики». 

Дело было так: ранним утром свалился я в воронку от бомбы. Оглядываюсь и вижу – Индюк. Сидит себе…
Нет. Начнем с самого начала. Вам не обойтись без вступления, зачина, пары слов объяснения – пусть бы и для того, чтобы вы не думали, будто падения в воронки суть нормальные, ежедневные происшествия, которые я привык переживать каждое утро. Так что знайте: это была чистейшая случайность. Я свалился в воронку в первый и, надеюсь, в последний раз.
Итак, начать следует с того, что день тот – а был это, любезные мои, четверг – сулил проблемы с самого утра. Пока я умывался холодной водой, задел макушкой полочку под зеркалом и свалил на пол все, что там стояло. Тюбикам, зубным щеткам, расческам и чашечкам из ПХВ падение, естественно, ничуть не навредило. Увы, на полке стоял еще и стакан со вставной челюстью отца. Стакан, как у стаканов повелось, разбился вдребезги, а челюсть с резвостью водопада скользнула под ванную и провалилась в сливное отверстие. К счастью, сливное отверстие было забито грязью и волосами, челюсть завязла во всем этом, будто в Саргассовом море, и мне удалось ее схватить, прежде чем она уплыла в бездны городской канализации. Ох и полегчало мне. Отец без челюсти – представьте себе, что было бы? У отца нет зубов. Вообще. Чернобыль, сами понимаете.
Я прополоскал челюсть, поглядывая в сторону спальни. Но вроде бы отец ничего не услышал. Было семь утра, а в такую рань он уже привык спать сладко и крепко. Отец аусгерехнет безработный, с тех пор, как его попросили с завода пищевых концентратов им. Ксендза Скорупки, некогда – Марцелия Новотко. Причиной увольнения было, как он утверждал, нерегламентированное отношение к вере и отсутствие уважения к символам, святым для всех поляков. Но мои приятели по школе подслушали дома, что на самом-то деле причиной увольнения был донос. Впрочем, правдивый. Еще при старом режиме отцу довелось ходить на первомайскую демонстрацию, да еще и с плакатом. Отцу, как можете догадаться, до жопы был этот завод, находившийся на грани банкротства и постоянно бастующий. Нам и так неплохо, поскольку мать работает у немцев, за рекой, в «Остпройссише Анилин унд Содафабрик», фабрике, которая входит в состав «Четырех Сестер», и она там зарабатывает раза в три больше, чем некогда отец на скорупковых концентратах.
Я быстренько собрал осколки и вытер разлитую воду, а потом протер пол еще раз мокрой тряпкой, чтобы «Коррега Таб» не проел нам линолеум. Мама тоже ничего не заметила, потому что красилась в большой комнате и смотрела серию «Династии», которую я записал ей прошлым вечером на видик. В литовской версии, потому что на польскую я не успел. Мать не знает ни слова по-литовски, но утверждает, что в случае с «Династией» это не имеет значения. Кроме того, литовская версия прерывается рекламой только трижды и идет всего полтора часа.
Я быстро оделся, для начала клацнув дистанционкой в сторону своего личного «Сони». MTV транслировал «Вставшим не с той ноги». Одевался я, двигаясь под ритм «Завтра» – нового, серьезно рекламируемого хита Ивон Джексон из альбома «Не могу стоять под дождем».
– Ма, я пошел! – крикнул, уже побежав к двери. – Ухожу, слышишь?
Мама, совершенно на меня не глядя, интенсивно помахала рукой с крашенными в пурпур ногтями, а Джеми Ли Вергер, она же Эйриэл Кэррингтон, одна из внучек старого Блейка, сказала что-то по-литовски. Блейк закатил глаза и произнес: «Алексис». Так или иначе, произнесено это было не по-литовски.
Я выскочил на улицу, в зябкое октябрьское утро. До школы путь неблизкий. Однако времени у меня было полно, поэтому я решил преодолеть всю дистанцию трусцой. Джоггинг, да? Здоровье и хорошее самочувствие. Тем паче городской транспорт обанкротился полгода назад.
Что-то происходит – это я понял сразу. Сложно было не понять: в северной части города, от Манювки, вдруг прогремела канонада, а через миг что-то грохнуло с такой силой, что зашатались дома, в здании «Морской и колониальной лиги» вылетели два стекла, а на фасаде кинотеатра «Палладиум» забились на ветру плакаты пропагандистского фильма «Мама, помилосердствуй», который по утрам крутили при малом скоплении народа.
Через несколько минут громыхнуло снова, а из-за крыш выскочили в боевом построении четыре расцвеченных буро-зелеными пятнами Ми-28 «Хавок», дымящих ракетами, что вылетали из-под консолей. Вокруг вертолетов замелькали трассеры, которыми били снизу.
«Снова, – подумал я. – Снова начинается».
Тогда я еще не знал, кто там кого лупит и почему. Но выбор был невелик. Ми-28 наверняка принадлежали литовцам из дивизии «Плехавичюс». Нашей армии в этих местах не было, потому что ее сосредоточили на украинской границе. Из Львова, Киева и Винницы под контролем военных снова выселяли наших эмиссаров-иезуитов, да и в Умани, как говорили, что-то готовилось. А это означало, что отпор шаулисам могла давать либо Самооборона, либо немцы из Фрайкора. Могли это быть и американцы из Сто Первой Авиадесантной дивизии, которая стояла в Гданьске и в Книгсберге и летала оттуда поливать напалмом плантации «макового треугольника» Бяла Подласка – Пинск – Ковель.
Еще это мог быть обычный налет на наш «Кемикал банк» или просто разборки рэкетиров. Я не слышал, чтобы рэкетиры из организации «Наше дело» располагали Ми-28 «Хавок», но исключать этого было нельзя. В конце концов, кто-то же украл в Санкт-Петербурге крейсер «Аврора» и уплыл в предрассветный туман . Так отчего бы не вертолет? Вертолет легче слямзить, чем крейсер, разве нет?
Да какая разница? Я сунул в уши наушники и включил уокмен, чтобы послушать «Джулию», песню группы «Джизас энд Мэри Чейн» из их нового компакта «Путешествуя». Звук я выставил на фулл.

Julie, your smile so warm
Your cheek so soft
I feel a glow just thinking of you
The way you look tonight
Sends shivers down my spine
Julie
You’re so fine
So fine…

В подворотне, мимо которой я проходил, стоял мой сосед и одноклассник Прусак и держал за руку свою младшую сестру Мышку. Я остановился, вынул наушники.
– Хай, Прусак. Привет, Мышка.
– Блер-р-п-п-п, – сказала Мышка и заплевала себя, потому что у нее разошлась верхняя губа.
– Привет, Ярек, – сказал Прусак. – Идешь в шулю?
– Иду. Ты – нет?
– Нет. Ты же слышишь? – Прусак махнул в сторону Манювки и вообще – на север. – Черт его знает, что может случиться. Настоящая, брат, война.
– Факт, – ответил я. – Слышно, что сила силу ломит. Ху’з файтинг хум?
– Кайнэ анунг. Да и какая разница? Я ведь не оставлю Мышку одну, нет?
На третьем этаже из-за открытой балконной двери слышались крики, вопли, звуки ударов и писклявый плач.
– Новаковский, – пояснил Прусак, проследив за моим взглядом. – Лупит жену, потому что та записалась к Свидетелям Иеговы.
– Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим, – кивнул я.
– Что?
– Урп-п-пль, – сказала Мышка, кривя мордашку и прищуривая единственный глаз, что у Мышки означало улыбку. Я легонько взвихрил ее волосенки, реденькие и светлые.
Со стороны Манювки раздались взрывы и яростный лай пулеметов.
– Я пошел, – сказал Прусак. – Нужно еще на кухне окно лентой заклеить, а то снова вылетит стекло. Бай, Ярек.
– Бай. Пока, Мышка.
– Бирп-п-п, – пискнула Мышка и брызнула слюной.
Мышка некрасивая. Но мы все любим Мышку. Я тоже. Мышке шесть лет. Ей никогда не исполнится шестнадцать. Чернобыль, как вы правильно догадались. Мать Прусака и Мышки как раз лежит в больнице. Нам всем интересно, что родится. Нам очень интересно.
– Ты кошка драная! – орал наверху Новаковский. – Жидовка проклятая! Я тебе из башки язычество твое повыбью, обезьяна ты рыжая!
Я включил уокмен и побежал дальше.

Julie, Julie
There’s nothing for me but to love you
Hoping it’s the kind of love that never dies
I love the way you look tonight
Julie
You’re so fine
You’re all that really matters…

На Новом Рынке людей почти не было. Владельцы магазинов запирали двери, опускали железные жалюзи и решетки. Открыт был только «Макдональдс», потому что «Макдональдс» экстерриториален и неприкасаем. Как обычно, там сидели и обжирались корреспонденты медиа-концернов и телегруппы разных телестанций. Открыт был также книжный магазин «Афина», принадлежащий моему знакомцу Томеку Ходореку. Я бывал у Томека часто, покупал у него из-под прилавка разную контрабанду, самиздат и самопалки, запрещенные Курией. Кроме книжной деятельности Томек Ходорек занимался также изданием популярного журнала «Гуляка», местной мутации «Плейбоя».
Томек как раз стоял перед книжным и смывал растворителем намалеванное на витрине: «БУДЕШЬ ВИСЕТЬ, ЖИД».
– Приветствую, Томек.
– Здрав будь, Ярек. Кам инсайд! Есть «Мастер и Маргарита», издательство «Север». И «Жестяной барабан» Грасса.
– Есть и то, и другое, старые издания. Отец спрятал, когда жгли. Салмана Рушди получил?
– Получу через пару недель. Отложить?
– А то. Пока. Спешу в школу.
– Аусгерехнет сегодня? – Томек махнул в сторону Манювки, откуда доносились звуки все более яростного обмена огнем. – Да на хер школу, возвращайся домой, санни бой. Inter arma silent Musae. 
–Audaces fortuna iuvat,  – сказал я без уверенности.
– Ёр бизнес. – Томек вынул из кармана чистую тряпочку, плюнул на нее и вытер стекло до глянца. – Бай.
– Бай.
Перед штаб-квартирой масонской ложи «Гладиус», рядом с памятником Марии Конопницкой, стояла полицейская машина с установленным на башенке М-60. На постаменте памятника виднелась надпись краской: «УНЗЕРЕ КОБЫЛА», а чуть ниже: «ПРОРОК КОБЫЛА НЕ ССАТЬ ДЕБИЛЫ». Рядом с памятником был пропагандистский биллборд, а на нем, за стеклом – фотографии, изображавшие разрушение могилы писательницы на Лычаковском кладбище.

Julie
You’re so fine
So fine…

Я пошел улицей Элигиуша Невядомского, бывшей Нарутовича, пробежал вдоль стены закрытой текстильной фабрики. На стене висел огромный плакат, где-то девять на девять, изображающий покойную мать Терезу. На плакате кто-то написал спреем большими буквами: «ГЕНОФЕВА – ЗАРАЗА». Я свернул на улочку, ведущую к Черной Ганче.
И наткнулся на белокрестов.
Было их человек двадцать, все бритые как залупы, в кожаных куртках, оливковых футболках, мешковатых штанах «вудлэнд камо» и в тяжелых десантных берцах. Пятеро, вооруженных «узи» и контрабандными полицейскими «геклер-кохами», сторожили мотоциклы. Один малевал звезду Давида на витрине магазина Малгошки Замойской. Другой, стоя посреди улицы, держал на плече магнитофон «Шарп» и дергался в ритме «Спасителя», хита группы «Мегадет» из альбома «Потерянные в вагине». И песня, и диск были запрещены.
Остальные белокресты занимались тем, что вешали чувака в лиловой рубахе. Чувак в лиловой рубахе выл, бился и дергал связанными сзади руками, а белокресты толкали его, пинали и волокли к каштану, с ветки которого уже свисала элегантная петля из телефонного кабеля. На тротуаре лежал большой пластиковый мешок в красно-синюю полоску. Рядом с мешком валялись разноцветные блузки, леггинсы, гольфы, куча упаковок с чулками, видеокассеты и видеокамера «Панасоник».

No more lies, no more crap
I’m fed up
I’m sick
With your words slimy and slick
No more!
Don’t try to save me anymore
I’m not made in your likeness…

Белокрест с «Шарпом» на плече сделал несколько шагов ко мне, преграждая дорогу. К лодыжке его был пристегнут узкий «нож выживальщика». Несколько человек сзади отрезали мне путь к отступлению.
«Прощай, Джули, – подумал я. – Прощай, уокмен. Прощайте, дорогие мои передние зубы».
– Эй! – вдруг крикнул один из белокрестов. – Красавчик! Это ты?
Я узнал его, несмотря на бритую башку и цирковую одежку. Это был Мариуш Здун по кличке Лис. Сын гинеколога, одного из самых богатых людей в городе. О старом Здуне говаривали, что он состоит в контрольном совете «Арт-Би Интернэшнл АГ» и что у него пай в «Четырех Сестрах».
– Менда, оставь его в покое, – сказал Лис этому, с «Шарпом». – Я его знаю, это мой друган, добрый поляк. Я с ним в школу ходил.
Так оно и было. Лис некоторое время ходил в нашу школу. Я давал ему списывать. Без видимых эффектов, потому что читал Лис едва-едва.
Чувак в лиловой рубахе, приподнятый за бедра к петле, дико заорал, дернулся, вырвался и упал на тротуар. Собравшиеся вокруг белокресты наградили его пинками и снова подняли.
– Эй! – крикнул один, с раскачивающимся над «узи» распятием на шее. – Лис! Ты бы лучше нам помог вместо того, чтобы с этим шибзиком болтать!
Этого я тоже знал. Называли его Большим Гонзо, потому что у него был нос, напоминающий кухонный кран и точно такой же блестящий.
– Лучше уходи, Ярек. – Лис почесал бритое темечко. – Лучше уходи отсюда.

Yeah, prayers and hate
Nothing but prayers and hate
Too late
Black hounds lurking everywhere
Salivating and drooling
No more!
Don’t try to save me anymore…

На втором этаже отворилось окно.
– Тише! – заорал, высовываясь, дедуган с блестящей лысиной. Над ушами его торчали два седых вихра, делая его похожим на филина. – Тихо! Тут люди спят! Что за крики?
– Отвали, дед! – рявкнул Лис, задирая голову и размахивая «узи». – Давай! Мордой в угол!
– Повежливей, Лис, – сделал ему замечание Большой Гонзо, набрасывая петлю на шею воющему чуваку в лиловой рубахе. – А вы, уважаемый, закройте окно и ступайте себе смотреть телевизор, как пристало доброму земляку! Потому что, если не сделаете этого, я пойду наверх и оторву вам жопу, ясно?
Филин еще сильней высунулся из окна.
– А что вы там, хлопцы, затеяли? – крикнул он. – Что вы там творите? Это что, линчевание? И как так можно? Как можно быть такими жестокими? Это не по-человечески! Это не по-христиански! Что он такого сделал?
– Магазины грабил! – рявкнул Большой Гонзо. – Грабитель он, ворюга, мать его за ногу!
– Так для этого есть полиция! Городская Стража или Греншуц! Справедливость…
– Памаги-и-ите!  – завыл на русском чувак в лиловой рубахе. – Ради бога, памаги-и-ите! Спасите миня! Ради бога, памаги-и-ите, таварищ! 
– Ага, – сказал Филин и печально кивнул. – Ага. Вон оно как.
И закрыл окно.
– Ступай себе, Ярек, – повторил Лис, вытирая ладони о пятнистые штаны.
Я побежал, не оглядываясь. С северной стороны города нарастала канонада. Я слышал глухие выстрелы танковых орудий.
– Ни-е-е-ет!  – доносилось сзади.
– Польша для поляков! – взревел Большой Гонзо. – Вверх его, бойз! Хэнг хим хай!
Я еще услышал, как белокресты запели «Мы все преодолеем». Как обычно при таких событиях. Я сосредоточился на своем уокмене.

Julie, Julie
You’re so fine…

Улицей пронесся БТР, воняя выхлопами. На броне я заметил намалеванное белой краской: «БОГ, ЧЕСТЬ И РОДИНА». Это означало, что Гражданская Стража контролирует ситуацию и что никто нам ничего не сделает. Теоретически.
Я добежал до пересечения Урcулинок и Джималы. Тут стоял второй БТР. Была здесь также и элегантная баррикада из мешков с песком, и «испанский козел». Баррикада и «козел» помечали границу. Это означало: где мы, там «козел», а где «козел» – там граница. Баррикаду и «козла» охранял взвод добровольцев. Добровольцы, как и все добровольцы в мире, непрерывно курили и непрерывно ругались. Они были из Народной Самообороны, потому что на БТРе было намалевано: «НЕ ТИРЯЙ НОДЕЖДУ».
– Куда, молокосос? – крикнул мне один из охранявших «козла» молокососов.
Я не счел нужным отвечать. Если по дороге в школу отвечать всем патрулям, баррикадам, «козлам», штрайфам, шлагбаумам и чек-пойнтам в Сулавках, в два счета охрипнешь. Я побежал дальше, срезая дорогу через кладку на Черной Ганче.
– Вохин? – заорал из-за немецкой баррикады фрайкор, одетый в бронежилет, вооруженный М-16 с подствольным гранатометом. За ремешок шлема у него была заткнута пачка «мальборо». – Хальт! Штехенблайбен!
«Лек мих ам Арш», – подумал я, мчась в сторону парка. Нашего прекрасного городского парка.
Наш прекрасный парк, как рассказывал мне покойный дед, некогда носил имя маршала Пилсудского. Позже, во время Второй мировой, это название сменили на «парк Хорста Весселя». После войны патронами парка стали Герои Сталинграда и оставались ими довольно долго – пока маршал Пилсудский снова не вошел в милость, а его бюсты – в парк. Позже, где-то году в 1993, наступила Эра Быстрых Изменений. Маршал Пилсудский стал вызывать дурные ассоциации – носил усы и делал перевороты, главным образом в мае, а не в эти времена можно было спокойно относиться к бюстам усатых чуваков в парках – да еще и тех, которые любят поднимать вооруженную руку на легальную власть, независимо от результата и времени года. И парк переименовали в «парк Белого Орла», но тогда другие народы, которых в Сувалках было уже не счесть, горячо запротестовали. И действенно. Потому парк назвали «Садом Святого Духа», но после трехдневной забастовки банков название снова решили сменить. Предлагали «Грюнвальдский парк», но запротестовали немцы. Предлагали «парк Адама Мицкевича», но запротестовали литвины из-за надписи и инскрипции «польский поэт» на проекте памятника. Предлагали «Приветливый парк», но запротестовали все. В результате парк окрестили именем короля Яна III Собесского, и так оно уже и осталось – вероятно потому, что процент турок в Сувалках минимальный, а их лобби не имеет никакой силы. Владелец же ресторана «Истанбул Кебаб» Мустафа Баскар Юсуф-оглы мог бастовать себе хоть до сраной смерти.
Сувальская молодежь не обращала на все это внимания и по-старому говорила «наш парчище» или «наш лесок-трахосок». А тем, которых удивляет весь этот бардак с названием, рекомендую вспомнить, сколько было криков, и споров, и проблем, прежде чем улица Деревенская в Варшаве стала улицей Сезам. Помните?
Улица Джималы кончалась на линии Черной Ганчи (дальше это была уже Бисмарк-штрассе), а мне нужно было свернуть за домом культуры, давно уже закрытым, миновать парковую аллейку, пересечь Аденауэр-плац и выйти на тылы школы. Но я задумался, а когда бежал, не заметил, что дома культуры вообще уже нет. Вбежал я просто в тучу пыли и дыма.
И свалился в воронку от бомбы. По недосмотру.
Оглядываюсь и вижу – Индюк.
Сидит себе, скорчившись, присев на самом краю воронки, и прислушивается, как стрекочут и гудят два боевых «Апача», кружа над стадионом «Остмарк Спортверайн», когда-то СК «Голгофа». Я подполз тихонечко, равномерный гул тяжелых «гатлингов» заглушил скрежет щебня.
– Привет, Индюк! – заорал я, неожиданно хлопнув его по спине.
– О боже! – взвыл Индюк и скатился на дно воронки.
Лежал там себе и трясся, не говоря ни слова, но глядя на меня укоризненно. Я же понял, что, хлопая его по спине и крича, поступил довольно глупо. Знаете, как оно бывает: пойманный врасплох, он мог и обосраться.
Я осторожно поднял голову над краем воронки и осмотрелся. Неподалеку, за кустами, виднелась стенка паркового сортира, изукрашенная граффити и следами от пуль – еще в одном из прошлых боев. Я не увидел никого, но оба «Апача» обстреливали восточный край парка, откуда все отчетливей доносились пулеметные серии и глухие громыхания ручных гранат.
Индюк перестал смотреть на меня с укоризной. Несколько раз довольно скверно обозвал меня, приписывая мне активный эдипов комплекс и пассивный гомосексуализм, после чего подполз и тоже выставил голову из воронки.
– Что ты тут делаешь, Индюк? – спросил я.
– Свалился, – ответил он. – С самого утра.
– Мы в школу опоздаем.
– Как пить дать.
– Так, может, выйдем?
– Ты первый.
И тогда началось.
Край парка расцвел феерией ослепительных оранжевых вспышек. Мы оба нырнули на дно воронки, в путаницу кабелей, которые вывалились из разваленного телефонного коллектора, словно кишки из распоротого брюха. Весь парк затрясся от взрывов – одного, второго, третьего. А потом залаяло стрелковое оружие, завыли осколки и пули. Мы слышали крики атакующих.
– Лету-у-ува!
А сразу после – гром взрывающихся ручных гранат, стук М-60 и лай АК-74, очень близко.
– Лету-у-у-ува!
– Это твои, – выдавил я, вжавшись в грязь на дне воронки. – Дивизия «Плехавичюс». Твои земляки, Индюк, идут штурмом на наш парк. Думаешь, это норм?
Индюк грязно выругался и покосился на меня. Я засмеялся. Проклятие, уже год прошел, а меня не переставала смешить эта история. Индюка же она не переставала злить.
Дело, видите ли, было вот в чем: примерно два года назад началась мода на – как это называли – корни. Значительная часть обитателей Сувалок и окрестностей, в том числе и семья Индюка, вдруг почувствовали себя исконными литовцами – теми, что вместе со Свидригайлом ходили на Рагнету и Новое Ковно, а с Кейстутом переплывали Неман, чтобы напасть на тевтонцев. В прошениях, писанных в Союз патриотов Левобережной Литвы и Жмуди, повторялись душещипательные декларации о любви к берегам речки Вильне, к полям, расцвеченным, как будто бы расшитым пшеницей золотой, к покрасневшему, будто юноша несмелый, клеверу и к Богоматери Остробрамской, а также не менее душещипательные вопросы: как там Баублис-дуб великий, стоит ли еще, где ему следует стоять, поскольку дальнейшее счастье всей семьи напрямую зависит от этого. Причина пробуждения патриотизма была прозаична: литовцы по закону о национальных меньшинствах получили кучу привилегий и льгот, в том числе и налоговых, и не подчинялись Курии.
Очень много моих школьных знакомцев вдруг сделались литовцами – в результате, ясное дело, соответствующих заявлений и деклараций родителей. Дня не проходило, чтобы Вохович не потребовал, чтобы учителя теперь называли его Вохавичиусом, Маклаковский не превратился в исконного Маклакаускаса, а Злотковский – в стопроцентного Гольдбергиса.
И тут случилась огромная трагедия Индюков. Симпатичная и вкусная птаха, которая подарила семье свое имя, по-литовски звалась Калакутасом – то есть, по-нашему, Калачленисом. Глава рода Индюков, обычно флегматичный и серьезный пан Адам, впал в ярость, когда ему заявили, что, конечно, его заявление о литовскости будет рассмотрено позитивно, но теперь ему следует зваться Адомасем Калакутасом.
Пан Адам подал прошение, но Союз патриотов Левобережной Литвы и Жмуди был несгибаем и не согласился ни на какие попахивающие польскостью мутации, вроде Индикаса, Индикиса или Индикишкиса. Идею о том, чтобы пан Адам сперва натурализовался у американцев как Тарки и только потом вернулся в лоно отчизны как Теркулис, семья Индюков посчитала идиотской, дорогостоящей и слишком затяжной. На упреки же, что возражения пана Адама отдают польским шовинизмом, поскольку этот самый кутас-член не кажется ни смешным, ни презрительным ни одному коренному литовцу, пан Адам с присущей ему эрудицией и ученостью обругал комиссию, то и дело используя обороты: «поцелуйте меня в сраку» и «папуцьок шиекини». Комиссия, потрясенная до глубины души, послала документы ad acta,  а Индюка – к хренам собачим.
Вот так никто из семьи Индюков не стал литовцем. И поэтому мой приятель Лешик Индюк ходил в ту же школу и класс, что и я, а не в пуньскую гимназию. И поэтому сейчас он сидел вместе со мной в воронке от бомбы, вместо того чтобы бегать по парку с АК-47, в мундире цвета дерьма, с «Погоней» на шапке и с медведем дивизии «Плехавичюс» на левом плече.
– Ярек? – отозвался Индюк, вжимаясь в остатки телефонного коллектора.
– Да?
– Почему все так, скажи… Ты ведь весь такой супер-пупер, клевер и вообще… Почему все так?
Канонада набрала силу, парк сотрясали взрывы, а на наши головы сыпался песок.
– Почему все как? – переспросил я.
– Тут же Польша, нет? Так отчего Фрайкор и литовцы устраивают себе тут войну? Посреди города? Пусть, сука, махаются у себя в Кенигсберге… Тут Польша!
Я не был уверен, что Индюк прав.
Поскольку дела обстояли следующим образом. Вскоре после подписания договора с ФРГ и создания нового ланда со столицей в Алленштайне случился плебисцит среди населения общин Гольдапа, Дубенинки, Вижайны, Гибы, Пуньска и Сейны. Результаты плебисцита, как это обычно случается, оказались странными и не говорили ни о чем, потому что процентов восемьдесят населения до урн не дошли, прекрасно понимая, что лучше пойти в кабак. Поэтому не было ясно, какой процент населения полагает себя восточными пруссами, левобережной жмудью или прочими ятвягами. Так или иначе, меньше чем за месяц после плебисцита границу пересек литовский корпус в составе двух дивизий: регулярной «Гедиминас» и добровольческой «Плехавичюс». Корпусом командовал генерал Стасис Зелигаускас. Литвины заняли колебавшиеся общины почти без сопротивления, потому что большая часть нашей армии как раз была в Ираке, где возвращала польский долг свободному миру. Меньшая часть нашей армии тоже была занята, поскольку демонстрировала силу в Тешинской Силезии.
Корпус Зелигаускаса быстро захватил Сейны, но Сувалок он не занял, поскольку остановили его части Греншуца и Сто Первая Авиадесантная из Гданьска. Ни немцы, ни американцы не хотели видеть шаулисов в Восточной Пруссии. Польское правительство отреагировало серией нот и направило официальный протест в ООН, на что литовское правительство ответило, что ни о чем знать не знает и ведать не ведает. «Зелигаускас, – заявил литовский посол, – действует без приказа и по собственной воле, поскольку вся семья Зелигаускасов испокон веков суть горячие и неразумные головы, не понимающие, что такое субординация».
На самом-то деле немцы, американцы и поспешно мобилизованные части Самообороны спустя некоторое время отогнали шаулисов на линию Черной Ганчи, но вооруженные конфликты не прекратились. Генерал Зелигаускас даже не думал отступать за линию Керзона и грозился, что выгонит немцев из Сувальщины, что поляков он, может, и уважит, поскольку они не более чем ополяченные аборигены, но вот германцев не потерпит и не снесет. Естественно, Зелигаускас не использовал непопулярное в Литве название «Сувальщина». По-литовски ее называли «Левобережной Жмудью». Речь, естественно, шла о левом берегу реки Неминас, в прошлом Немана, а еще раньше – Немена.
Сенат Речи Посполитой не принял по поводу сувальской авантюры никаких решений. Там спорили, не прибегнуть ли к опыту нашей богатой истории, которая ведь любит повторяться, но так и не достигли согласия, к чему именно прибегать. Некоторые сенаторы стояли за новую люблинскую унию, другие – как обычно – предпочли бы новый погром в Кельце.
Стрельба несколько отдалилась: похоже, наступление шаулисов сдвинулось на запад. Подталкиваемые любопытством, мы снова подползли к краю воронки. Я взглянул в сторону города, на затянутый дымом шпиль костела Святого Александра. Увы, ничто не указывало на то, что ксендз Коцюба намеревался выполнить свою угрозу. Ксендз Коцюба месяц назад привез из Швейцарии четырехствольную зенитку «Эрликон», установил его на колокольне и пообещал, что если какая-либо армия или парамилитарная организация еще раз войдет на территорию парафии или на кладбище, то он устроит им при помощи зенитки такое «вош энд гоу», что запомнят это до дня Страшного Суда.
Что ж, похоже, святоша просто блефовал. Как обычно. Отец был прав, утверждая, что религия – это опиум для народа.
Пятнистый Ми-28 «Хавок» сделал круг над парком и обстрелял окрестности из двух тяжелых пулеметов, установленных в открытых дверях. Стрелки отважно высовывались наружу – я так и ждал, что кто-то из них выпадет и повиснет на тополях. В западный край парка лупили мины. Я спрятал голову, потому что воздух вокруг завыл от осколков. Но я еще успел увидеть шаулисов, бегущих под огнем к домам на улице Таинств, бывшей Свободы. Ми-28 сделал еще круг и улетел.
– Кажется, – сказал я, сползая ниже, – вор из оувер. Фаревелл ту армс. Им Вестен нихтс Нойес. Фрайкор надрал твоим землякам задницу. Вы проиграли, уважаемый гаспадин Калачленис.
– Кончай, Ярек, – враждебно засопел Индюк. – А вообще-то, ты должен был мне объяснить. Сам знаешь, что именно.
Я открыл рот, чтобы сказать нечто умное, нечто, что было бы достойно моего IQ, достигавшего на пике 180. Я говорил вам о своем IQ? Нет? Может, и хорошо, что нет. Мать всегда злится, когда я хвастаюсь своим IQ. И поговаривают, что школьный психолог, когда увидел результаты тестов, использовал формулировку «чернобыльский мутант». Это разошлось, добралось даже до катехизички. Катехизичка отреагировала весьма откровенно – использовала формулировку «дьявольское семя». И в городе сразу же перестали нас любить.
Я не успел сказать ничего умного. Вдруг что-то шандарахнуло, жуть как рвануло, земля затряслась, и мне показалось, что арматура, из этой земли торчащая, свернулась, словно дождевые черви. В воздухе завоняло мочой, говном и кордитом, а на наши головы посыпался град осколков бетона, щебня, песка и всяких прочих элементов.
– О боже! – простонал Индюк, когда один из вышеупомянутых элементов ударил его в поясницу. – О боже, Ярек, Ярек, ты только посмотри… Посмотри только на это…
Я посмотрел. И нервно захихикал.
То, что упало на Индюка, было крышкой для унитаза. Обычной такой крышкой из пластика, украшенной большими, вырезанными перочинным ножом инициалами «Р.З.» и несколькими шрамами от погашенных сигарет.
Да, любезные мои, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам.
– Ярек… – Индюк вдруг толкнул меня в бок. – Слышишь? Кто-то плачет.
Я прислушался. Нет, мой чуткоухий приятель не ошибался. Кто-то плакал, и плач это пробивался сквозь взрывы и канонаду, был тихим, но другим, так отличающимся от громов и воплей.
Я снова высунул голову из воронки и осмотрелся, на этот раз пристальней. Окрест я не видел никаких войск. Повсюду стелился по земле тяжелый смердящий дым. Он затягивал также Бисмарк-штрассе – на том участке, который был виден из-за деревьев. Там стоял, коптя, словно смоляная бочка, разбитый грузовик.
Плач – как я понял – раздавался со стороны паркового сортира. Взрыв, который мы услышали минуту назад, нашел свое объяснение, как нашел его и феномен летающего сиденья от унитаза – он, как и большинство феноменов, оказался явлением банальным и естественным. Просто какой-то из отступающих шаулисов дивизии «Плехавичюс» принял скрытый в кустах туалет за укрепленную огневую точку и выстрелил по нему кумулятивной гранатой из РПГ-9. Граната серьезно разрушила конструкцию и сорвала дверь, украшенную интернациональным символом стоящей по стойке «смирно» дамочки в платье. Взрывная волна напрочь выкорчевала или потрепала также окружавшие сортир кусты, явив миру надписи и граффити на останках строения. А за останками строения кто-то плакал – явственно и жалобно.
– Что делаем? – спросил я.
Индюк задумался. Я знал над чем, поскольку я задумался над тем же самым. Над воронкой все еще пели пули. АК-74, «штурмгеверы», М-16 и «галили», из которых оные пули выпускали, находились довольно далеко, а это означало, что упомянутые пули медленны и не обладают силой, чтобы пробить бедро, плечо, живот или руку чистенькой маленькой дырочкой. Мы знали, что медленная пуля может ударить в тело, словно комок мокрой глины, может превратить место удара в отвратительную смесь из крови, мяса и клочков одежды и остаться в теле или – что хуже – выйти с другой стороны, захватив с собой немало того, что находится у человека внутри.
В общем, тут было над чем задуматься.
Задумавшись, я читал надписи на стене туалета. В стрессовых ситуациях нет ничего лучше, чем чтение, честно вам скажу. Books , как говорят на MTV, feed your head. 
На обнаженной взрывом стене сортира были накарябаны картинки, представляющие возбужденные фаллосы, якорьки, виселицы и трезубцы. Имелась там также намалеванная черной краской надпись: «БАЙЕРН КРУТЫ, ФК КЕЛЬН ЖМОТЫ, А ЛКС – ЖИДЫ».
Чуть пониже кто-то выписал мелом косым, красивым и плавным, хоть и несколько неровным почерком, без использования больших букв и игнорируя правила пунктуации: «жжем жидов готовь огонь за иисуса богу назло дьявол ошибка в молитве грех сионский».
Снизу кто-то прокомментировал синим аэрозолем: «МЕШУГЕНЕ ГОЙ».
А еще ниже – кириллицей: «ИПУ ТВАЮ МАМУ ЕВРЕЙ» .
Рядом виднелось искрометное четверостишие:

Хоть зимой
хоть летом
сук узнаешь
по беретам.

Дальше фигурировало накарябанное поспешно, куском кирпича, истекающее страстью и отчаяньем признание: «I REALLY WANNA FUCK YOU AL». Остаток имени объекту диких желаний полиглота оторвала граната из РПГ-9. Что ж, могла это быть Алиса, мог быть и Альбин. Да и хрен там мне до этого было дело. Для меня это с тем же успехом мог оказаться Альманзор с горсткой рыцарей.
Под англосаксонским признанием я заметил родную польскую идеограмму, представляющую схему женского полового органа. Художник, осознавая невысокую ценность картины и сомневаясь в интеллекте зрителя, подстраховался от неверного прочтения, украсив картину соответствующей подписью – и при этом вовсе не использовав иноязычную версию.
– Что делаем? – повторил Индюк; пульки посвистывали весьма радостно, а тот некто плакал все жалобней.
– Можем получить, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Можем, можем, можем.
– Так что делаем?
Я подумал. Какое-то время.
– Идем. Быстро, Индюк, перебежками!
И мы выскочили из воронки, и побежали, и грянулись об изрытую осколками землю, вскочили и побежали снова. Мы могли получить по пуле. Но это нужно было сделать. А вы, спрошу я вас, сидели бы в воронке, услышав чей-то плач? Нет, вы не сидели бы. Так отчего же, сука, вы удивляетесь нам?
Мы добрались до сортира и увидели плаксу. Ох и скверно она выглядела. Ох и заметно было, что эта киска не всегда ела «вискас».
– Анализа! – засопел Индюк, с трудом хватая ртом воздух. – Что ты тут…
– Не стой! – заорал я. – Хватай ее – и в воронку! Бегом!
Нам удалось. Мы не получили по пуле. Те, посвистывая над парком, заняты были другими делами. Мы добрались до нашей воронки и скатились на самое ее дно, причем я рассадил себе локоть о кусок бетона, изображая в этот день «Рэмбо: Первая кровь».
– Анализа, – выдохнул я. – Что ты тут делаешь? Срань господня, девушка! Откуда ты тут взялась?
Анализа пригнулась, стиснула голову поцарапанными коленками, собрала вокруг задницы остатки юбки и разревелась на всю мощь.
Индюк сплюнул и устроился на трофейном сиденье от унитаза. Я тоже сплюнул, но в найденный на дне воронки кусок газеты. С одной стороны было напечатано: «ЩЕ БАСТУЕТ ФА», с другой: «РИ СЕБЕ НЕМНОГО РО». Тогда я подарил себе немного роскоши и прилепил заплеванную бумагу к окровавленному локтю: РО снизу, ФА сверху. Анализа продолжала реветь.
– Ну, Аня, – сказал я. – Перестань. Все уже хорошо. Не бойся, мы не бросим тебя одну. Как закончится эта херня, проведем тебя домой.
Анализа зарыдала еще громче. Я печально покачал головой.
Анализа, как и все мы, была типичным ребенком эпохи. Ее мама, которой я не знал, родом из Плоцка, откуда и сбежала через «зеленую границу» в ФРГ. Она была тогда на ранних сроках беременности Анализой, а беременности не хотела и ни за что не получила бы паспорт или свидетельство Курии. Оказалась в Шнайдемюль, прежней Пиле. Тут, в судорожных поисках врача-абортера, она познакомилась с одним немецким инженером; трах-бах, полюбили друг друга, поженились и решили сохранить девочку. Инженер скоро получил арбайт в Остпройссен, а потом перевелся в Сувалки и начал работать на нашем «Хольцкомбинате». Странным он был мужиком, этот инженер, влюбленный во все польское; якобы даже подавал на польское гражданство, но не получил его, поскольку был евангелистом. Считал Польшу богоизбранным местом, страной и народом с великой исторической миссией, и вообще, «нох ист Полен нихт ферлорен», ур-р-ра. Серьезный такой был у него, говорю вам, пунктик на этой теме. Поэтому после перевода в Сувалки он отдал дочку в польскую школу. Аусгерехнет в нашу школу, в гимназию Святого Духа. Дочка, естественно, номинально была католичкой. Полностью звалась она Аннелизе Будышевски, но все ее называли Анализа. Мать Анализы, которую я не знал, умерла в 1996 году во время эпидемии холеры, завезенной румынами. Помните, тогда примерно шестьдесят тысяч человек умерло от этой холеры, которую называли «Чаушеску» или «Дракула». Тех, кто заболел и выжил, юморно называли «дупа боли», что по-румынски означало «выздоровел»; с тех пор это стало популярным названием выздоравливающего.
Рядом с воронкой разорвалась мина. Анализа пискнула и сильно прижалась ко мне, так вцепившись в мои руки, что я не мог отряхнуть землю, полетевшую мне на голову.
– Ну, все хорошо, хорошо, Аня, – сказал я, скрипя песком на зубах. Анализа тихонько всхлипывала.
Индюк, надев наушники моего уокмена, нырнул в разноцветные спагетти кабелей разбитого телефонного коллектора. Высунув кончик языка, он копался там, дергал провода и тыкал в соединения вынутой из кармана отверткой. Индюк одержим электроникой, это его хобби. У него просто невероятный врожденный талант к таким вещам. Он может исправить и смонтировать что угодно. Дома у него есть коротковолновая станция и самопальная стереосистема. Он тысячу раз исправлял и усовершенствовал мой «Сони» и мой «Кэнвуд». Индюк, думаю, мог бы и в песок ввернуть лампочку так, чтобы она засветилась. Я лишь диву даюсь ему – сам я в технике абсолютный чайник, даже «жучок» на пробку не могу поставить. Оттого-то у нас с Индюком союз: он подсказывает мне на матеме и физике, а я ему – на польском и истории. Этакая малая сельская самопомощь, «Консалтинг Компани ЛТД».
Парк снова начал сотрясаться от взрывов, Фрайкор обрушил на фронт литвинов все, что имел: минометы, безоткатные орудия, ракеты. Сортир, куда то и дело прилетало, серьезно уменьшился в размерах. Дым полз по земле, втекал в нашу воронку, давил.
– Анализа?
– Да?
– Ты была в парке, когда началось?
– Нет, – всхлипнула она. – Я шла в школу и… меня схватили… И затянули в парк… в кусты…
– Все, все, Аня. Все хорошо. Не плачь. Теперь ты в безопасности.
Хрен там.
В западной части парка взлаяли ручные пулеметы, грохнули гранаты. С обеих сторон раздались боевые крики.
– Форвартс! Готт мит унс!!!
– Лету-у-ува!!!
Этого еще не хватало. Обоим воюющим сторонам пришла в голову одна и та же мысль, и мыслью этой было наступление. Что хуже, какой-то доморощенный Гудериан из Фрайкора решил вести свой блицкриг прямо на нашу воронку, чтобы ударить шаулисам во фланг.
Мы прижались к земле, распластались, словно насекомые, между плитами и арматурой.
– Фойер фрай! – орал кто-то у самой воронки. – Фердаммт нох маль, фойер фрай! Шиесс дох, ду хуренсон!
Дальнейшие вопли заглушила яростная серия из М-60 – так близко, что я слышал, как гильзы градом сыплются на бетон. Кто-то крикнул, ужасно крикнул. Только раз – и сразу утих. Сапоги скрежетали по бетонной крошке, гремела канонада.
– Цурюк! – кричал кто-то наверху, из глубин парка. – Беайлунг, беайлунг! Цурюк!
– Лету-у-ува!
Ну конечно, подумалось мне. Зелигаускас контратакует. И тоже прямо на нашу воронку, мазафака.
Неподалеку от воронки залаяли АК-74, не так, как М-16 Фрайкора, тупее, громче, а на них сразу же наложился грохот гранат и рвущие уши взрывы мин.
– О Иису-у-усе! – безумно завыл кто-то у самого края воронки.
Анализа, лежавшая рядом со мной, тряслась, скорчившись; тряслась так сильно, что мне приходилось прижимать ее к бетону, иначе эта дрожь вскинула бы ее над землей.
– О, И… сусе-е-е! – повторил кто-то рядом, тяжело опал на край воронки и скатился прямо на нас. Анализа вскрикнула. Я не стал кричать, потому что онемел от страха.
Был это шаулис, без шапки; светлые, будто солома, волосы его были покрыты кровью. Кровь заливала левую глазницу и всю шею. Казалось, что под мундиром у него алая футболка. Он лежал на дне воронки, свернувшись, в коротких судорогах скреб грязь сапогами, потом перевалился на бок, завыл, жутко застонал и открыл глаз. И взглянул на меня. И крикнул, давясь кровью. Зажмурился, лицо у него тряслось.
Не помню, говорил ли я об этом. Я не красавчик. Чернобыль, сами понимаете. Генетические изменения.
Ничего с этим не могу поделать. Ничего.
Генетические изменения.
Шаулис открыл глаз и снова взглянул на меня. Спокойней. Я улыбнулся. Сквозь слезы. Шаулис тоже улыбнулся. Я бы хотел верить, что это была улыбка. Но я не верил.
– Пить… хочу… – сказал он отчетливо. По-польски.
Я в отчаянии глянул на Индюка, а Индюк в таком же отчаянии глянул на меня. Оба мы в абсолютном отчаянии глянули на Анализу. Анализа беспомощно пожала худенькими плечиками, а подбородок ее нехорошо трясся.
Неподалеку от нашей воронки с грохотом разорвалась ручная граната, засыпая нас крошкой. Мы услышали дикий ор, а потом – резкую серию из «ингрэма». «Ингрэмы» высокоскорострельны, и серия прозвучала так, словно кто-то разодрал над нами гигантское полотно. Вверху что-то зашебуршало, крикнуло: «Шайссе!» – и скатилось на нас.
Мы снова присели.
То, что на нас скатилось, было добровольцем из Фрайкора, одетым в пятнистый комбинезон – яркий, но совершенно бесполезный в городских боях. Вся грудь комбинезона, от висевшего на шее уоки-токи до декорированного футлярчиками пояса, была темно-красной от крови. Доброволец скатился на дно воронки, странно напрягся и выдохнул, при этом большая часть воздуха ушла, булькая, сквозь дыру в груди.
– Пить, – повторил шаулис. – О, Иисусе… Пить… Воды-ы!
– Вассер, – забулькал доброволец, очень невнятно, потому что рот его был забит кровью и песком. – Вассер… Битте… хиль… фе, битте… Хильфе-е-е!
Анализа первой заметила характерную форму, распирающую рюкзак добровольца. Потянулась, разрывая застежки, и вытащила бутылку кока-колы. Индюк взял ее и умело сорвал крышечку о выступающий из земли кусок арматурины.
– Как думаешь, Ярек? Можно им дать?
– Нельзя, – ответил я, а с голосом моим происходило что-то странное. – Но нужно. Нужно, сука.
Сперва мы дали шаулису – в конце концов, какой-то порядок должен быть, а он оказался в нашей воронке первым. Потом, сперва вытерев ему губы платочком, мы дали попить добровольцу из Фрайкора. А потом мы очистили от крови горлышко бутылки и сделали по глотку сами – Анализа, Индюк и я.
Вокруг на миг почти стихло; щелкали одиночные выстрелы, ровно лупил М-60 со стороны стадиона. Доброволец из Фрайкора вдруг напрягся – так резко, что с треском разошлись «липучки» на его комбинезоне.
– О… Иисусе… – сказал вдруг шаулис и умер.
– Ю… кэн’т бит зе филинг… – простонал доброволец, а потом на груди его вспенились кровь и кока-кола.
И он тоже умер.
Анализа уселась на дне воронки, обняла колени руками и разревелась. И правильно. Кто-то, чтоб ему, должен ведь был оплакать солдат. Они это заслужили. Заслужили хотя бы такой реквием – плач маленькой Анализы, ее слезы, катящиеся, будто горох, по грязному личику. Они это заслужили.
А мы с Индюком проверяли их карманы. Так тоже было нужно, этому нас учат на уроках выживания.
Согласно с тем, чему нас учат, мы не трогали оружие – у шаулиса были гранаты, у фрайкора – «беретта» и «кампфмессер». Индюк сразу забрал уоки-токи и принялся их крутить.
Я заглянул в карман комбинезона добровольца и нашел там плитку шоколада. На плитке было написано: «Милка Поланд, бывший Э. Ведель». Я вытер плитку и дал ее Анализе. Та взяла, но не двинулась с места: все так же сидела, скорчившись, сморкаясь и тупо глядя перед собой. Я заглянул в карманы шаулиса, потому что при виде шоколада у меня подвело желудок и рот наполнился слюной. Сказать честно, я бы охотно взял половину плитки себе. Но так ведь нельзя, верно? Если в компании есть девушка, то нужно заботиться в первую очередь о ней, нужно за ней присматривать, кормить ее. Это ведь понятно. Это ведь так… так…
По-человечески.
Разве нет?
У шаулиса шоколада не было.
Зато в кармане мундира у него оказалось сложенное вчетверо письмо. Конверт был тут же, без марки, но адресованный – кто бы мог подумать! – в Польшу, в Краков. Кому-то, кто звался Марылей Войнаровской.
Я заглянул на секундочку в письмо. Потому что шаулис был мертвым, а письмо не отослал. Я заглянул туда на секундочку. «Ты мне снилась». Так писал шаулис. «Это был очень короткий сон. Сон, в котором я стою рядом с тобой и прикасаюсь к твоей руке, а твоя рука такая теплая, Марыля, такая мягкая и теплая, и тогда я там, в своем сне, подумал, что люблю тебя, Марыля, потому что я и правда тебя люблю…».
Я не стал читать дальше. Как-то не испытывал необходимости узнать, что там дальше, да дальше там особо и не было ничего – только подпись в конце страницы: «Витек». Витек, не Витаутас.
Я вложил письмо в конверт и спрятал в карман. Подумал, что, может, отошлю это письмо, отошлю его Марыле Войнаровской в Краков. Потрачу злотый на марку и отошлю это письмо. Как знать, может, оно дойдет до Марыли Войнаровской. Как знать. Может, дойдет. Хотя, говорят, много писем исчезает на границе во время проверки почтовых вагонов.
Индюк, сидя посреди кабелей, словно баклан в гнезде, копался в уоки-токи, из которого доносились свист, треск и обрывки разговоров.
– Оставил бы ты это, – сказал я, чувствуя накатившую злость.
– Тихо, – сказал Индюк, прижимая наушники от уокмена к уху. – Не мешай. Я ловлю частоту.
– Да на кой хрен, – не выдержал я, – ты ловишь частоту? Жопу свою лови, если уж нужно тебе что-то ловить, кретин ты несчастный. Пищишь, сука, и пищишь: если кто услышит, то бросит нам сюда гранату!
Индюк не ответил; склонившись, он продолжал копаться в кабелях телефонной станции. Над воронкой пели пули.
Анализа похныкивала. Я сел рядом и обнял ее. Так ведь нужно, правда? Она такая маленькая и беззащитная в этой паршивой воронке, в сраном парке Короля Собесского, где вокруг идет сраная война.
– Ярек? – хлюпнула Анализа носом.
– Что?
– У меня трусов нет.
– Что?
– У меня трусов нет. Отец меня прибьет, если я вернусь без трусов.
Ха, не исключено. Инженер Будишевский славился железной рукой и железной моралью. На этом у него был просто пунктик – кажется, я уже упоминал об этом. Я представил себе Анализу в гинекологическом кресле у доктора Здуна, который должен дать диагноз насчет ее девства. Доктор Здун, вот уже некоторое время зарабатывавший не тем, чем раньше, поднялся на такого рода справках, поскольку без таких справок начинались сложности с церковным браком, а если девушка была несовершеннолетней, она могла оказаться в исправительном доме в Ваплеве. А левые справки, как я слышал, стоили шесть тысяч злотых. Целое богатство.
– Аня?
– Да?
– Сделали тебе что-то? Прости, что спрашиваю, знаю, что хрен мне до этого, но…
– Нет. Они ничего мне не сделали. Стянули с меня трусики и… прикасались ко мне. Ничего больше. Они боялись, Ярек… Прикасались ко мне, и постоянно оглядывались, и не откладывали свои автоматы…
– Тихо, Аня, тихо.
– …воняли страхом, потом, дымом, воняли тем, чем воняет здесь, в этой яме, тем, что остается после взрыва… И тем, чем воняют мундиры, знаешь, чем-то таким, от чего слезятся глаза. Я этого не забуду… это мне ночами будет сниться…
– Тихо, Аня.
– Но они ничего мне не сделали, – прошептала она. – Ничего. Один хотел… Весь трясся… Ударил меня. По лицу меня ударил. Но они бросили меня и убежали… Ярек… Это уже не люди… Уже нет.
– Это люди, Аня, – сказал я убежденно, прикоснувшись к письму, которое шелестело у меня кармане.
– Ярек?
– Что?
– Сказать ксендзу? О том, что со мной сделали?
Девчонка и правда была не местная. Евангелистско-неофитское влияние инженера Будышевски совершенно убило в ней инстинкт самосохранения.
– Нет, Аня. Ничего не говори ксендзу.
– Даже на исповеди?
– Даже. Анализа, ты что, спала на религии или как? Исповедоваться нужно в грехах. Если ты что-то украдешь или если станешь поминать имя Господа всуе. Если не будешь почитать отца своего. Но там не написано, что нужно исповедоваться, если кто-то силой стянет с тебя трусики.
– Э-э, – неуверенно протянула Анализа. – А грех нечистоты? Да и что ты в этом понимаешь? Ксендз говорит, что ты и твой отец – вы в душе атеисты, глухие и слепые, как-то так… Что ты не… Как он это там говорит? А, да, что ты – не подобие Божье. Нет, я должна исповедоваться… А отец меня убьет.
Анализа свесила голову и снова принялась всхлипывать. Что ж, выхода не было. Я задушил в себе гнев на ксендза Коцюбу. Мужчина, который сидит рядом с женщиной в воронке от бомбы, должен о ней заботиться. Успокоить ее. Дать ей почувствовать себя в безопасности. Верно же? Я ведь прав, да?
– Анализа, – сказал я жестко. – Ксендз Коцюба дурак и гребаный фармазон. Сейчас я докажу тебе, что разбираюсь в катехизисе и Писании. Ведь сказано в… послании Амброзия к ефесянам…
Анализа перестала плакать и теперь смотрела на меня с открытым ртом. Выхода не было. Я дальше погнал по Амброзию.
– Сказано, – молол я, корча умное лицо, – что пришли кадуцеи…
– Разве не саддукеи?
– Не мешай. Пришли, как я и говорил, саддукеи и эти… ну… мытари к Амброзию и сказали: «Воистину, святой муж, совершает ли грех еврейка, которой римские легионеры насильно сняли трусы?». А Амброзий нарисовал на песке круг и крест…
– Что?
– Не перебивай. И сказал святой: «Что тут видите?» «Воистину, видим крест и круг», – ответили мытари. «Тогда воистину говорю вам, – сказал Амброзий, – что се доказательство, что не совершает греха ваша женщина, и лучше ступайте себе в дома ваши, мытари, потому как не без вины и вы, и не судите, дабы не судимы вы были. Ступайте себе, поскольку воистину говорю вам – сейчас возьму камень и кину в вас тем камнем». И ушли мытари в большом стыде, поскольку согрешили они, очерняя оную женщину. Поняла, Анька?
Анализа перестала рыдать и прижалась ко мне. «Спасибо тебе, святой Амброзий», – подумал я.
– А теперь, – я встал, расстегнул штаны и вылез из них, – снимай свою порванную юбку и надевай мои «Ли». Черта с два твой отец помнит, в чем ты была, когда выходила из дому. Ну, давай.
Я отвернулся.
– А об этом, – добавил, – забудь. Ничего такого не было, поняла? Это был сон, Анализа. Все это – просто сон, дурной сон, этот парк, эта война, эта воронка, эта вонь и этот дым. И эти трупы. Поняла?
Анализа не ответила, только сильно прижалась ко мне. Индюк некоторое время смотрел на нас со странным выражением лица, а потом вернулся к своим кабелям и соединителям. Он как раз отрегулировал уоки-токи так, что теперь слышался оживленный диалог, прерываемый пиканьем «конца связи», которое звучало так, словно собеседники заканчивали каждую фразу, отрыгивая в микрофон.
Я, преодолевая отвращение, стащил с шаулиса не слишком-то измазанные кровью штаны и натянул на себя. Они падали с меня, поэтому я сел и взялся регулировать пояс. Индюк оставил в покое радиостанцию, вытащил из набитых карманов своей куртки небольшое радио и странно выглядевшее оборудование. Включил радио – раздалась церковная музыка, что означало: это польская станция. Я не стал протестовать. Музыка не была громкой, а вокруг вот уже некоторое время не слышалось ни выстрелов, ни криков.
Анализа, присев, вытирала теперь платком лицо и руки. Индюк подсоединил странное оборудование к торчавшим из земли кабелям, положил рядом уоки-токи и наушники от моего уокмена. Снова принялся морочиться с радио – слышалось потрескивание и визги, обрывки мелодий и статика.
– Слушайте, – сказал он вдруг. – Аусгерехнет, я поймал Варшаву. Что-то там происходит. Какой-то движ или что.
– Наверняка синагогу жгут, – выплюнул я скрипевший на зубах песок. – Как всегда. Было бы о чем переживать.
– Или церковь жгут, – отозвалась Анализа. – Как в Лодзи. В Лодзи сожгли церковь. Те, ну… говорили в телевизоре. Как их называли? Ага, Кирилл Росияк и Мефодий Прухно.
– Именно. Бросай Варшаву, Индюк, лови Гданьск или Крулевец. Узнаем, что на фронте. Мне надоело сидеть в этой воронке, и еще я до чертиков проголодался.
– Ну, – сказала Анализа. – Я тоже…
– Тихо, – сказал Индюк, наклоняясь над радио. – Это не то. Это что-то другое. Какая-то демонстрация.
– Говорю же, церковь.
– А есть в Варшаве церковь?
– Вчера точно была. Потому что шел дождь.
– Тихо, говорю. В Варшаве, в районе Урсус, демонстрация перед «Интернэшнл Харвестер». Типа, куча людей. О, как раз Марчин Кениг говорит.
– Марчин Кениг? – Анализа поправила на себе мои «Ли» и подкатила штанины. – Его уже выпустили из тюрьмы?
– Вот ты глупая, Анализа, – сказал Индюк. – В тюрьму его сажали еще при Союзе, а теперь он полгода этот, как его, предводитель Руха. Каписчо?
– Си, – кивнула Анализа, но я знал, что она гонит. Не могла она каписчо, потому что этого никто не каписчо.
– Индюк, сделай погромче, – сказал я. Мне, понимаете ли, было интересно, что может сказать Марчин Кениг. В последнее время много говорили о Марчине Кениге.
– Громче? – спросил Индюк. – Хочешь громче, Ярек?
– Я ведь, аусгерехнет, и говорю. Ты что, оглох?
– Ну, тогда прошу.
И в этот момент Марчин Кениг заорал на весь парк. Отовсюду. Со всех сторон. На весь парк, на стадион и кто знает, не на весь ли город. Индюк засмеялся, похоже, весьма собой довольный.
– Шайссе! – крикнул я. – Что это?
– Колонки стадиона, – похвастался Индюк. – Я добрался до них через централку. Соединил…
– Выключи это, зараза!
– Ты хотел громче, – снова засмеялся наш умелый электротехник. – Так вот тебе громче. Пусть все слушают. Не бойся, Ярек. Кто просечет, что это из нашей воронки? Лучше послушай, что этот чувак говорит.
Я послушал.
– У меня был сон! – крикнул вдруг Марчин Кениг, а толпа, собравшаяся под фабрикой «Интернэшнл Харвестер» в Урсусе, орала и рычала. – У меня был сон!
Стрельба смолкла, ударило еще несколько одиночных выстрелов, где-то громыхнула мина, протарахтел вертолет. А потом все стихло. Весь город. Были только Марчин Кениг и толпа, собравшаяся под «Интернэшнл Харвестер».
– У меня был сон, а во сне том наступил день, день истины! День, когда истиной, очевидной и понятной для всех, стало то, что мы все братья, что мы равны друг другу! День, когда мы поняли, что нет границ, что границы – не что иное, как только линии на картах ничего не значащей бумаги! День, когда мы извергли из наших душ яд ненависти, каким поили нас многие поколения! И вот он приближается, этот день, братья!
Толпа кричала, гудела, шумела. Кто-то хлопал. Кто-то пел «Мы все преодолеем». Кто-то скандировал: «Юден раус!» Кто-то свистел.
– У меня был сон, и в моем сне этот мир сделался наконец-то Царством Божьим на земле! У меня был сон, и истинно говорю вам, братья: это был пророческий сон! В этом сне люди всех рас, верований, убеждений, цвета кожи и национальностей протягивали друг другу руки и пожимали их! Стали братьями!
Над парком все еще вставал дым, но дым этот, казалось, редел, словно его прогонял многократно усиленный голос Марчина Кенига, гремящий из колонок стадиона с ничего не значащим названием, в парке с ничего не значащим названием. Над городом с ничего не значащим названием вдруг засияло солнце. Так мне показалось. Но я мог и ошибаться.
– У меня был сон! – крикнул Марчин Кениг.
– У меня был сон! – ответила толпа. Не вся. Кто-то пронзительно свистел.
– Прочь! – крикнул кто-то. – Прочь на Кубу!
– Нам говорят, – кричал Марчин Кениг, – что настала эра свободы, всеобщего счастья и благополучия. Приказывают нам работать, есть, спать и срать, приказывают нам кланяться золотому тельцу под музыку, что льется в наши уши! Нас запутали в сеть приказов, запретов и повелений, которые должны заменить наши совесть, разум и любовь! Они желают, чтобы мы стали скотом, который доволен огражденным пастбищем, скотом, который радуется даже проволоке под напряжением! Приказывают нам убивать, говоря: «Deus vult».  Окружили нас границами, которые пролегают по нашим городам, нашим улицам и нашим домам! Границами, которые пролегают по нашим душам! Но хватит! Мы говорим: «Нет!» Потому что я видел сон! Сон о том, что эра ненависти уходит в беспамятство! Что близится новая эра, Эра Исполнения Мечтаний!
Толпа кричала.
– У меня был сон! У меня…
И вдруг Марчин Кениг замолчал, а из громкоговорителей ударил перепуганный рев толпы; что-то лопнуло, кто-то неподалеку от микрофона крикнул: «Господи боже!», и еще кто-то заорал: «Врача-а-а-а!»
Снова что-то заскрежетало в колонках.
– Оттуда стреляли, оттуда… С крыши… – крикнул кто-то нервным, рваным голосом.
А потом наступила тишина.
Тишина была в радио Индюка, и тишина была в парке Короля Собесского. Я подозревал, что тихо было и на площади перед фабрикой «Интернэшнл Харвестер» в Урсусе.
Через какое-то время радио Индюка снова заиграло – и играло оно теперь фортепианную музыку. Некоторое время ноктюрн лился из колонок стадиона «Остмарк Спортферайн», но Индюк почти сразу разорвал свои сложные соединения, и теперь уже играл только его микроскопический динамик.
Анализа не плакала. Сидела, опустив голову, в абсолютной тишине, а потом посмотрела на меня. Смотрела долго; я знал, что она хочет о чем-то спросить. Индюк тоже молчал и тоже смотрел на меня. Возможно, он тоже хотел о чем-то спросить.
Не спросил.
– Шшит, – сказал он наконец.
Я не стал комментировать.
– Но фьюче, – добавил он через миг. Этого я тоже не прокомментировал.
Мы сидели в воронке еще какое-то время. Вокруг царила тишина. Замолчали моторы улетевших литовских вертолетов, стихли вой «скорых» и крики патрульных отрядов, которые прочесывали северный край парка. Не пойми когда наступил вечер.
Мы вылезли из воронки. Было тихо, веял спокойный вечерний бриз, освежая, но не остужая, как какой-нибудь «Олд Спайс». Мы пошли, обходя трупы, горящие машины, дыры в асфальте и завалы битого стекла.
Мы прошли по мостику через Черную Ганчу. Река, как нам казалось, в тот вечер воняла значительно сильнее, чем обычно.
«Макдональдс» работал.
На улицах было пусто, но изо всех окон доносились MTV, «Джукбокс» и «Радио Москва». Группа «Эйприл, Мэй, Дикей» исполняла свой последний хит из альбома «Болезнь разума»:

Hail, we greet you
We, children of the past
Those about to die
In our rags of light,
translucent and pale
Hail!

Попрощались мы на Новом Рынке. Говорили мало. Хватило обычного: «До завтра», «Щюс», «Ариведерчи». Ничего больше.
На моей улице было пусто. Новаковский успокоился, играл на пианино Брамса – громко, словно решил заглушить MTV, доносившееся из соседских окон.

Hail!
You’ve come at last
Not a minute too late
Hail, long awaited Age
Age of Hate!

Больше в тот день ничего не случилось.
Ну, разве что вечером пошел дождь, а вместе с каплями воды с неба упали тысячи маленьких зеленых лягушек.
Больше – ничего.

Перевод Сергея Легезы